Уничтожение элиты · 25.10.07

ПО ПРИХОТИ “РЕФОРМАТОРОВ” РОССИЙСКАЯ АРМИЯ ДОЛЖНА ЛИШИТЬСЯ ОДНОЙ ИЗ САМЫХ БОЕСПОСОБНЫХ ЧАСТЕЙ

Капитан Владислав Шурыгин
УМНОЖЕННЫЕ НА НОЛЬ
2(267)

Приказано уничтожить

…Иногда мне тяжело признаваться самому себе в том, что история последних лет — это история потерь. Я много лет отдал Вооруженным Cилам. Память хранит восторг преклонения перед огромной отлаженной военной машиной, к которой я имел честь принадлежать. Я помню ощущение смятения, когда на учениях ПВО я, находясь на одном из подмосковных КП, впервые увидел на экранах локаторов и плексигласе планшетов бой истребителей, которые они вели в эти минуты за Полярным кругом, в районе Северного полюса. Я видел, как после больших учений в Белоруссии танковые дивизии выстраивались в гигантские, стальные каре на пустых, рыжих осенних полях, и сердце холодело перед невообразимой советской военной мощью, когда вертолет, казалось, целую вечность летит над этими бронированными армадами, которым несть числа. Я помню аэродром “Чкаловское” в дни после землетрясения в Армении, когда десятки огромных транспортных “Илов”, как в гигантском улье, выстраивались перед бетонным “летком” и стартовали в хмурое декабрьское небо, унося в себе за тысячи километров сотни тонн продовольствия, медикаментов, бульдозеров, кранов, самосвалов. Великая империя жила, творила, боролась… А потом начался другой отсчет.

Я помню ощущение горького стыда, когда в июне 1992 года на границе Украины и Приднестровья люди в советской военной форме со звездами на кокардах, пряча глаза, что-то мямлили о том, что прославленная “Железная” дивизия теперь переименована в “национальную гвардию”, и вот теперь “ненадолго поставлена” здесь заслоном, чтобы ловить добровольцев, пробирающихся в Приднестровье. Я помню растерянность и пустоту в душе, когда в Нижних Эшерах при очередном грузинском артналете меня, офицера, выставил за ворота части испуганный российский майор, у которого я попросил укрытия от огня.

Я помню бессильную ненависть к своей армии, когда я наблюдал, как российские танки с русскими экипажами расстреливали в центре Москвы Российский парламент. И все же я верил в армию. Я искал и находил в ней тех самых героев, которые столетиями составляли ее честь и славу. Я жил в батальонах и ротах, штурмовавших чеченские твердыни, защищавших Цхинвали и Бендеры, Сухуми и Душанбе. И мне хотелось верить, что именно они, доказавшие в самое страшное, смутное время свою верность Родине и присяге, станут тем самым костяком, на котором возродится и окрепнет русская армия. Но тщетно. Разогнана, сокращена 14-я армия, давно канул в лету цхинвальский оперативный батальон внутренних войск, расформирован герой Сухуми и Грозного 901-й батальон специального назначения, сокращен 45-й полк “спецназа” ВДВ, сокращается 201-я дивизия. Уволен Леха Черушев, уволен Онищук, уволен софринский комбриг Васильев. В тюрьму по навету брошены легенды “спецназа” полковник Поповских и подполковник Морозов. И список этот бесконечен…


Одной из немногих светлых страниц последних лет была наша дружба с разведчиками из отдельной роты специального назначения воронежской армии, которой командует легендарный “Гюрза”. “Гюрза” — радиопозывной, с которым несколько месяцев ходил по Чечне невысокий крепкий майор. На его счету —штурм Бамута и деблокада окруженного в центре Грозного Координационного центра. Десятки рейдов по тылам дудаевцев, четыре представления на Героя России — и отписка Юмашева: “…отказать за недостаточностью подвигов”. Там, в Чечне, разведрота, которой он командовал, была одним из лучших и самых боеспособных подразделений наших войск. Но особенно приятно было увидеть, что и после войны его рота сохранилась как боеспособная и крепкая единица. “Гюрза” смог перетащить к себе из разных частей и соединений Сухопутных войск большинство лучших своих офицеров и прапорщиков, с которыми прошел Чечню. За два года рота стала одной из лучших разведывательных частей нашей армии. Пожалуй, нигде я не видел столь интенсивной боевой подготовки, как здесь, у “Гюрзы”. Особая заслуга Алексея и его заместителей — это созданная в роте атмосфера дружбы, товарищества, удивительной сплоченности. Рота живет одной семьей, одним боевым единым коллективом.

Как бы восторженно это ни звучало, но “Гюрза” — подлинный национальный герой. Герой нашего смутного, страшного времени. Не случайно его образ попытался вывести в своем фильме Невзоров. На мой взгляд, не очень удачно, потому что живой, неэкранный “Гюрза” ярче, мужественнее и намного интереснее своего телетезки. Чтобы сохранить роту и не дать ей пропасть, Алексей отказался от академии и дальнейшей блестящей карьеры, открывавшейся перед ним, отказался от нескольких заманчивых повышений. Он, что называется, фанатик “спецназа”, разведки, не представляющий себя нигде, кроме боевого подразделения.

И мне казалось, что такой роте ничто не может угрожать. За нее горой командование армией и разведотдел. Было очевидно, что в интересах России сохранить этот боевой коллектив, не мешать “Гюрзе” и его офицерам и дальше готовить свою роту к грядущим боям, в вероятности которых мало кто из спецназовцев сомневается. Но громом среди ясного неба стала директива, согласно которой к 1 августа 1999 года воронежская отдельная рота специального назначения должна быть расформирована. Оказалось, что герои не нужны, и одна из лучших частей нашей армии должна лечь под ритуальный топор реформ.

Прошло уже больше полутора месяцев после этого известия, но сознание до сих пор отказывается ее воспринимать. Потеря эта невыносимо саднит сердце. Кто и почему решил уничтожить роту “спецназа”?

…И один в поле воин”

Наверное, многие зададутся вопросом: почему, зачем редакция борется за какую-то там роту? Что такое рота в масштабах сегодняшних миллионных армий и ядерных арсеналов? Пылинка.

Что ж, давайте разберемся. Все началось с разгона в 1997 году главного штаба Сухопутных войск. Остается только гадать, какому “мудрецу” могло прийти в голову в континентальной России ликвидировать опору военной мощи любой сухопутной державы — главкомат Сухопутных войск. Впрочем, это были еще цветочки. Ягодки ждали впереди. Сами войска должны были по планам реформаторов сократиться почти в четыре раза и ужаться до ста пятидесяти тысяч человек. Оправдание всему было найдено самое что ни на есть “железное”. Дескать, большинство имеющихся полков, бригад и дивизий укомплектованы лишь на тридцать-сорок процентов, следовательно, надо “посмотреть правде в глаза” и подогнать организационно-штатные структуры под реалии российской действительности. Лучше иметь пять реальных дивизий, чем десять “половинных”. Тогда-де и боевой подготовкой можно заняться, и службу по уставу организовать. На бумаге это звучало убедительно. Но наши реформаторы как всегда дальше бумаг не видят. В реальной же жизни от Смоленска до Владивостока развернулась невиданная, со времен шеварднадзевско-горбачевских сокращений групп войск, армейская драма. Рушились округа, разгонялись армии, стирались с карт корпуса и дивизии, списывались “в никуда” десятки военных городков.

Бумажные генералы и асфальтные стратеги не учли главного, что сокращались и уничтожались не просто абстрактные цифры на оперативных картах, а реальные, создававшиеся десятилетиями многомиллиардные государственные военные структуры. Причем уничтожались невосполнимо и невосстановимо. Что влачащая существование “кадрированная” дивизия была все равно боевой единицей с отлаженной десятилетиями инфраструктурой военных городков, казарм, полигонов и учебных центров, на базе которой в любое время можно было за считанные недели развернуть полнокровное соединение. А после “сокращения” вся эта структура превращалась в ничто, в прах, в руины, которые уже невозможно возродить, вернуть к жизни. При этом уцелевшие части и гарнизоны ни в малейшей степени не компенсировали потерь. В лучшем случае их кое-как укомплектовывали до половинной численности по причине того, что разворачивать “запланированные” “полнокровные” части было просто негде. Десятилетиями внутренние округа рассматривались как второстепенные и мобилизационные. Их структура просто не предусматривала создания и размещения на их территории полнокровных частей и соединений, а была рассчитана на разворачивание и комплектацию резервов для передовых округов и групп войск. В итоге с реформаторского конвейера стали вываливаться чудовищные монстры. Дивизии без полигонов, казарм и парков техники с танками, годами гниющими под открытым небом, как, например, в богучарской танковой дивизии. Полки, годами не имеющие стрельбищ даже для стрелкового оружия, с палаточными городками, где под открытым небом ютятся сотни офицерских семей. При этом было сокращено и уничтожено только на территории МВО больше ста военных городков, десятки стрельбищ, полигонов. Распроданы за копейки на дрова и дачи сотни казарм и учебных корпусов, парков для техники.

Уже через полгода этого истребления войск даже самим “реформаторам” из Генерального штаба и Министерства обороны стало ясно, что при принятии решения был допущен грубейший просчет, но остановиться, признать это было никак невозможно. Страшно. Слишком уж все сотворенное тянуло на преступление. За которое, вполне возможно, придется держать ответ.

Тихой сапой стали жать на тормоза. Директиву о сокращении Сухопутных войск до ста пятидесяти тысяч отозвали, остановившись на обтекаемой формулировке: “восемь дивизий и шестнадцать бригад”. Главкомат войск формально сохранили, но урезав больше, чем наполовину, и лишив какой-либо самостоятельности, ввели управлением в структуру Генерального штаба, что последний раз было сделано, если не ошибаюсь, известным “реформатором” Павлом I… Должность главкома сократили, передав “вилкой” полномочия одному из заместителей начальника Генерального штаба.

В итоге на сегодняшний день русская армия, а именно так столетиями назывались наши Сухопутные войска, по численности почти в два раза меньше своего уровня 1812 года, когда население России составляло чуть более шестидесяти миллионов человек. При этом полуторамиллионной армии Китая противостоит российская “группировка” численностью около пятидесяти тысяч человек. А центральный экономический район (пять областей от пограничного Смоленска до Воронежа) защищает воронежская армия численностью аж в …пятнадцать тысяч человек! Против нее, без учета нынешних союзников НАТО Польши и Чехословакии (около ста тысяч солдат), только натовцев сосредоточено почти полмиллиона. Но это еще ничего. Всю Карелию, после сокращения здесь армейского корпуса, защищает целая бригада… пограничных катеров. Такие вот невеселые расклады…

При этом концепция “ядерного сдерживания” постепенно перестает быть эффективной, несмотря на слепую приверженность ей аналитиков и стратегов из МО РФ. Наличие химического оружия у Гитлера, химического и ядерного у Хусейна не остановило войны и не спасло от поражения в ней. Втягивание России через цепь региональных конфликтов в многонедельную воздушную войну на “изматывание” с НАТО и США едва ли позволит нам применить ядерный потенциал, так как потери в подобной войне будут прежде всего качественные. И основной целью этой войны является разрушение стратегической инфраструктуры государства, его политического и боевого управления, энергетической и транспортной инфраструктуры, систем связи, аэродромов, портов, космических систем. Без бомбардировок и разрушений густо заселенных районов, что могло бы послужить оправданием для перерастания обычной войны в ракетно-ядерную. Иными словами, оставшаяся без электричества, связи, дорог парализованная Россия, но не понесшая при этом массовых жертв среди мирного населения, не будет готова решиться перенести еще и ядерную войну только для того, чтобы причинить противнику подобный урон. И предпочтет условия более-менее выгодной капитуляции… Именно таков сегодня план ведения войны против России, а значит, демонтаж ПВО, проведенный за последние годы, ничем иным как государственным преступлением назвать нельзя. Сегодня боевые возможности ПВО снизились по сравнению с 1991 годом в три раза.

Поэтому, наверное, не стоит удивляться и возмущаться тем, что мы так энергично боремся за какую-то там роту. Увы, но сегодня обороноспособность России измеряется ротами и батальонами. И каждая сохраненная боеспособная часть или подразделение это большая победа и огромная ценность. А здесь целых сто десять великолепно подготовленных спецназовцев!

Блеск и нищета ГРУ

Прежде чем продолжить рассказ о судьбе воронежских разведчиков, мы бы хотели сказать, что с глубоким уважением относимся к ГРУ, как к одной из немногих по-настоящему ГОСУДАРСТВЕННЫХ систем, которая борется с развалом и демонтажем наших Вооруженных Сил. Мы преклоняемся перед заслугами офицеров и солдат ГРУ, помним и не раз писали об их подвигах. Мы писали и о нынешнем начальнике ГРУ генерал-полковнике Корабельникове, мужественно прошедшем чеченскую войну и тяжело раненном на ней. Поэтому мы пытаемся без эмоций и каких-либо оценок разобраться в происшедшем.

…Все неприятности у армейских разведчиков начались после преобразования главкомата Сухопутных войск. С передачей в структуру Генерального штаба его разведывательное управление было реформировано и встроено в ГРУ — Главное разведывательное управление Генерального штаба. Передача эта совпала с пиком сокращений, под которые, естественно, попало и само ГРУ, которому приказали “сократиться” на 20%. И там для сохранения своих кадров нашли “гениальный” ход. Быстро приняли в свой состав разведчиков СухВо со всеми их структурами, среди которых были отдельные разведывательные роты специального назначения. А потом тут же их начали сокращать, загоняя в эти самые пресловутые 20%. Разведывательное управление СухВо было сокращено в три раза до направления, полки и бригады радио и радиотехнической разведки ужали до батальонов, батальоны РРТР сократили до обычных рот радиоразведки. И вскоре после этого родилась директива, “умножающая на ноль” три роты “спецназа” МВО. Смоленскую, Нижегородскую и Воронежскую.

С одной стороны, это решение понятно. У ГРУ есть свои бригады армейского спецназа, причем одна из них на территории МВО — Чучковская, с другой стороны, две из трех упомянутых рот на тот момент также были в сокращенном составе (Смоленская и Нижегородская). В-третьих, опять же, свои кадры сохраняются…

Сначала была идея вообще передать все роты в состав бригад. Потом рассматривался вариант о создании на их основе учебного отряда. Но когда бумаги дошли до “оргмобистов” ГШ, там не стали вникать в эти “мелочи” и попросту все “умножили на ноль”, решив, видимо, что так проще. Проблема, правда, в том, что “оргмобисты” — люди, чаще всего весьма далекие от реальной боевой подготовки и обеспечения боеготовности, привыкшие иметь дело с бумажными схемами, планами и оргштатными структурами. И посему заниматься судьбой какой-то там одной роты то ли не с руки, то ли просто лень… А стоило бы. Ведь даже при первом анализе становится ясно, что воронежская рота спецназа уникальна.

Во-первых, она осталась единственной, способной решать специфические задачи глубинной разведки и диверсий на весь Московский округ, который, кстати, является еще и пограничным с Украиной и Белоруссией.

Во-вторых, рота находится в оперативной близости к Северному Кавказу, Дагестану и Чечне в готовности за считанные часы прибыть и развернуться в любой его точке. Кстати, напомню, что именно воронежская рота все месяцы войны усиливала группировку наших войск в Чечне. Через войну прошло пятьдесят процентов солдат роты и почти две трети офицеров. Если говорить прямо, то, кроме чучковской бригады ГРУ, 45-го полка спецназа разведки ВДВ и воронежской роты спецназа, в европейской части России у нас нет других, столь мобильных подразделений спецназа, способных при любом обострении обстановки усилить войска Северо-Кавказского военного округа, причем переброска роты туда выполняется обычными вертолетами без дозаправки. В-третьих, за эти годы усилиями командования армии и самих спецназовцев рота развернулась в полнокровное боевое подразделение и укомплектована на сто процентов. Здесь создана мощная учебная база. Неподалеку от места дислокации расположен аэродром и отличный полигон, что позволяет разведчикам, в отличие даже от коллег из бригад ГРУ, отрабатывать своевременно и полностью все программы подготовки — от парашютной до тактико-специальной. По оценкам специалистов и офицеров разведотдела штаба Сухопутных войск, воронежская рота вполне способна стать базой для целого отряда спецназа. Вместо этого ее “умножают на ноль”…

За сохранение роты бились самые разные люди и инстанции. Неоднократно на соответствующие структуры ГРУ выходили командарм и начальник штаба армии с просьбой сохранить роту, не сокращать. Боролись за роту и разведчики штаба СухВо, убеждали, доказывали. Но все тщетно. Все усилия разбиваются о чиновничий произвол: “приказ обратной силы не имеет”, “нам здесь сверху виднее”, “не лезьте не в свое дело” — вот и весь ответ. Как грустно пошутил один из офицеров разведотдела: “У “мобистов” в известной фразе “Казнить нельзя помиловать!” запятые после “казнить” на пять лет вперед проставлены”.

При этом удивляет логика принимавших решение чинуш и подсунувших эту директиву на подпись. Роту сократили не то, что не разобравшись, а просто “заочно”. Ведь ни один представитель ГРУ здесь не был ни разу за все годы ее существования, а куратор от ГРУ из МВО был здесь единственный раз аж три года назад. Кстати, за все эти годы от ГРУ рота не получила ни гвоздя, ни учебника. Даже парашюты были сюда переданы старые, на пределе износа. Все пришлось добывать самостоятельно, строить, разворачивать, покупать.

Роту сократили без каких-либо встреч и бесед с личным составом, без определения дальнейшей судьбы ее офицеров. Вообще без объяснений. И это элиту армии, спецназовцев, фронтовиков, людей, которые даже в нынешнее скотское время, нищие, полуголодные — умудряются поддерживать честь армии и России. Если подобный подход чинуш из мобструктур ГРУ и ГШ можно назвать “кадровой политикой”, то тогда чеченских боевиков можно смело называть “специалистами по сокращению российских Вооруженных Сил” и вешать им новые российские ордена.

— Хотите, содержите роту за счет своих штатов. — Таков был последний ответ командованию армией из ГРУ.
Циничность его понятна любому специалисту. Служба в спецназе на несколько порядков труднее, чем в обычных частях, а значит, необходимы особые формы довольствия продуктового и вещевого. Нужны денежные надбавки за риск, “прыжковые” и прочие. Нужны средства на боевую учебу. Содержать такую роту без всего этого невозможно.

…Самое грустное во всем этом то, что на бумаге рота остается в армии. Определена даже ее численность — полтора десятка человек. Остальные девяносто — по “мудрости” оргмоботделов ГРУ и ГШ — будут призваны из запаса “в случае обострения обстановки”. Численность “мирной” воронежской армии едва переваливает за пятнадцать тысяч. Остальные пятьдесят тысяч русских мужиков, заложенных в ее “военные” штаты теми же “мудрецами”, также предусмотрено “призвать в случае обострения обстановки”…

…В годы Отечественной войны части и соединения, пополненные больше чем на половину запасниками, с 1943 года запрещалось размещать на ключевых участках фронта. Почему это делалось — я понял в январе 1995 года в Грозном, когда набранные с бору по сосенке, наспех сколоченные полки и дивизии бросались в огонь и там несли чудовищные потери, устилая своими телами дорогу к победе. Это было преступление власти — ТАК относиться к своим солдатам, к своим гражданам! ТАК тратить свои полки и батальоны! …Я спросил у своего старого фронтового товарища, боевого генерала, прошедшего Чечню и Афганистан, как он сам оценивает свою армию, которая “в случае обострения обстановки” будет на четыре пятых набрана из запасников? Он долго молчал, курил. Потом поднял глаза и жестко отрезал:

— Пушечное мясо!

Рано ставить точку

…Судьба воронежской роты спецназа страшна прежде всего своей типичностью. Именно так, под бравые доклады маршала Сергеева об “успехах военной реформы” и восторги по поводу ее сокращений и хронической нищеты, уничтожается цвет армии. Так ее убивают. Каждый месяц, каждый год уходят в небытие боевые русские роты, батальоны, полки. Я отказываюсь верить в здравость ума болтунов в лампасах, утверждающих, что все это “реформа”. Это преступление против собственного народа, против России. Мы обращаемся к начальнику ГРУ генерал-полковнику Корабельникову. Товарищ генерал, не дайте уничтожить одну из лучших частей нашей армии. Разберитесь во всем лично. Мы обращаемся к начальнику Генерального штаба генералу армии Квашнину. Анатолий Васильевич, у нас не так много боеспособных, высокопрофессиональных частей, чтобы наотмашь их разгонять и сокращать. Вы брали с этими офицерами Бамут, они отбивали вероломно захваченный дудуаевцами Грозный. На ваших боевых орденах отблески их славы, в алой эмали кровь этих людей. Они верят вам. Уделите, пожалуйста, им немного своего времени, они это заслужили.

Мы обращаемся к начальнику ГОМУ Генерального штаба генерал-полковнику Путилину. Владислав Николаевич, сохраните боевую роту. Остановите произвол чинуш и бюрократов.

Мы обращаемся к депутатам. К комитету по обороне, к комитету по безопасности. Остановите уничтожение одной из лучших наших частей. Заложите в бюджет, если надо, отдельной строкой финансирование воронежской роты спецназа. Этим вы только укрепите безопасность России.

Мы обращаемся к нашей общественности. На наших глазах уничтожается оборонный потенциал России. Судьба “Гюрзы” и его товарищей типична. В наших силах не дать свершиться еще одному преступлению. Защитим наших воинов!

Москва—Грозный—Дарго—Ведено—Бамут—Грозный—Воронеж—Москва


ПРЕДАТЕЛЬ

Рассказывает начальник разведки “Гюрза” “Завтра” № 5(166)

В тот день задача была обычная — к утру прибыть в населенный пункт Турти — хутор, чтобы, как бы точнее выразиться, “укрепить установленный порядок”. Задача обычная, цель конкретная, но поневоле заставляешь себя сосредоточиться. Ведь в этих кавказских джунглях, несмотря на все договоры и перемирия, идет война. Сколько бы я ни ходил в горы, но всякий раз сердце начинает учащенно биться. От страха нет лекарств ни для рядового, ни для майора. Но привычные дела загоняют чувство страха в самую глубину души, а подчеркнуто четкие действия моих солдат, их внимание, заботливость рождают какую-то ответную теплую волну, уверенность в том, что мы одно целое. В том, что мы сильны и задача будет выполнена.

Отряд небольшой — человек тридцать, “механы” и наводчики не в счет, их задача катить по “ниточкам”, да когда нужно — прикрыть. Разведка любит пеших, как тысячу лет назад, как сто, как десять. Это специфика.

Отряд вытянулся в цепочку и за мгновение до начала движения издал общий, почти слившийся в один, щелчок досылаемого в патронник патрона. А уже через минуту цепочка серо-зеленой змеей неспешно втянулась в сырой после дождя лес.

Прошли всего километра два — и тут началось. Два духа что-то рыли на липкой серо-бурой обочине дороги. Начали окружать — те бегом. Лес густой, стрелять бесполезно. Да черт с ними, в следующий раз не уйдут. Верно, не последняя встреча. Благо, их сюрприз, управляемый фугас, тут же “вскрыли” саперы. Их у нас двое, парни хоть куда. Одного прозвали “Старый” — тридцать восемь лет набежало, уж сын взрослый. Кстати, он тоже в саперах ходит, в нашей же бригаде. Батек, как узнал, что сын на контракт пошел, дома дела завязал — и к нему. Вместе ходят редко, чтоб наверняка кто-то живым остался. Мерзко, конечно, так думать, но на войне всякое бывает. Другой — “сапер-инвест” (так его прозвали и с тех пор прилипло) Андрюха, образование высшее, учитель. Дочь и жена дома, на Брянщине. Ростом невелик, но уважением пользуется — за мастерство и душевность.

Взял я как-то раз Андрея взамен раненого “Лиса” (другой сапер) — ему понравилось в рейды ходить, хоть и стонал поначалу. То раненая нога болит, то сердце покалывает, но сам втянулся да “Старого” за собой притянул. Пара получилась, что надо: возраст да рассудительность плюс опыт и мастерство— саперам без этого никуда.

Вышли из ущелья. Перед нами — долина. Узкая, лесистая, обрамленная со всех сторон вершинами — словно гигантская вытянутая чаша. На дне ее — кишлак, а господствовала над долиной гора. Там, по данным агентуры, — база “чехов”.

Быстренько установили “самовар” (миномет) и давай вершину обрабатывать. Звон плыл в ушах, упруго содрогалась земля и были хорошо видны ярко-синие разрывы мин в сгущающихся сумерках.

— Ладно. Хватит. Утром почистим склоны.

Легли спать. Одна треть отдыхает, две — бодрствуют. Таков порядок. Костров не жжем, курим в кулачок. Снайперы и у “чехов” работают неплохо.

Подъем. Технику оставляем на месте, с частью ВУНРа (взвод управления начальника разведки) плюс тройка из разведроты. Остальным чуть-чуть воды, по паре кусочков сахара — “солдатских конфет”, — зато побольше боеприпасов. И в путь. Идти сложно. Предательски шуршат сухие ветки и опавшая листва, а под ними то и дело вяжет ноги грязь. Скользко. Слабый ветер шевелит кроны деревьев, заставляя поминутно останавливаться и прислушиваться. Часа полтора идем к вершине, два раза какая-то лесная птица, словно кикимора из сказки, охнула со стоном в листве.

Замирали. До боли во лбу вглядывались в полумрак, но вроде все чисто.

К пяти утра на месте. Удача! Здесь действительно совсем недавно были “духи” и мы их выкурили. Два блиндажа, окопчик, емкость для воды, три забытых радиостанции, брошенные 12 цинков патронов к стрелковому оружию да ящик 82-миллиметровых мин. В блиндаже — стол, макароны в кастрюле, заправленные томатной пастой, поломанная лепешка, вилки и ложки на семь человек. А на улице, у входа в блиндаж, три засыхающих лужи крови, в одной — “сало” мозгов.

— Накормили “чехов” до самых мозгов, — ухмыльнулся Андрей.
— Ладно, хорош болтать, они из-за обстрела ушли, но скоро обратно подползут. Будем ждать гостей.

Мы отошли в глубь леса. Наткнулись на тропу, сделали засаду. И вновь повезло: не прошло и 20 минут, как услышали хруст ветки, затем быстрые шаги человека. В просвет между деревьями вышел молодой чеченец, смуглый, в черной робе, автомат беспечно болтается за спиной, в левой руке — портативная радиостанция. Шел не таясь. Вероятнее всего, уповал на ошибочное мнение, что “федералы” в лесу ходить боятся, держатся ближе к населенным пунктам и дорогам, тем более ближайший гарнизон в трех десятках километров отсюда.

Его подпустили на расстояние пяти метров, и двенадцать автоматов с разных сторон уставились в его грудь. Чеченец вздрогнул, остановился, как вкопанный, рука поползла было по ремню автомата вверх.

— Стоять! — шепотом скомандовал я. — Руки!

Чечен посерел и медленно вытянул к небу руки. Его тут же разоружили.

— Садись! — отрывисто бросил мой зам. — Валера, давай веревку. Будем вешать, суку.

Один из солдат снял с плеч РД, присел и расстегнул ранец. Пленник начал дрожать всем телом. Валера, высокий костистый разведчик, стал деловито вязать из капронового шнура петлю. Повешение для мусульманина — страшнее любой пытки. Солдат, убитый без крови, в рай не попадет, как не попадет в рай тот, у кого отрезали уши. Аллах, понимаешь ли, тащит душу на небеса за уши.

— Вставай, — рявкнул Валера и набросил “чеху” петлю на шею.
— Я все скажу, — завизжал пленник.

В душе я аплодировал своим орлам. Молодцы! “Раскрутили” чеха, “раскололи”. Многомесячная война в горах сделала из моих солдат не только опытных воинов, но и отличных психологов.

— Покажешь, где твои? — резко схватил его за грудки Валера.
— Покажу, дишь тыбля (честное слово по-чеченски).

И пленник сразу поник. Челюсть задрожала, глаза как-то сузились, до черноты посинели искусанные губы.

В нем боролись старые, как человеческая история, жизнь и смерть. Предательство для жителей гор равносильно смерти, но ведь тебе восемнадцать лет, всего лишь восемнадцать. Хочется, очень хочется жить, ведь совсем ничего не было: ни женщины, ни денег, ни праздников. Все еще впереди. А тут, на тебе: враги, петля, позорная безвестная смерть. Чудовищно, до боли в мозгах хочется спастись. Любым образом, хоть чудом — надо. Одна сторона — смерть, другая — предательство и жизнь. Конечно, если эти русские не обманут…

Кричала душа, в венах пульсировало: “Хочу жить! жить! жить!”

— Идем! — затравленно-загнанно выдавил из себя чечен, поднялся и как-то неестественно быстро, словно боясь своих слов, шагнул к лесу.
Подошел Андрей.
— Командир! Разреши, я его пытну. Больно быстро согласился. Как бы не затащил в засаду.
В глазах у сапера — холодная ненависть. Андрей умеет допрашивать. Любого молчуна разговорит. Не хотел бы я попасться такому в руки.
Бездонные ледяные глаза его топят, затягивают, гипнотизируют, устрашают. В них что-то ужасное, безразличное и беспощадное.
— Потом видно будет, — уклоняюсь я.

Что сломалось в этом бывшем учителе, откуда столько злобы? Может, это боль ранения или смерть товарища?
Этот чеченец скорее всего не по своей воле в банде, ему бы с девкой целоваться. Глаза у пленного воспаленно краснели: наверное, не спал пару суток. Он даже сгорбился под недобрым взглядом разведчиков. Почему-то стало жаль его.

— Подожди, Андрей. Рискнем. Кончить его всегда успеем.

Андрей зло, недовольно сверкнул глазами, но подчинился. Молча отошел.
Пленник вел нас по тропе вот уже полчаса. Вдруг что-то мелькнуло в лиловом просвете между двух огромных грабов.

— Всем лечь! — я почувствовал знакомый холодок приближающейся опасности. Группа рассыпалась по кустам. Заняла боевые позиции.
Вскоре стали отчетливо слышны шаги нескольких человек. Они то и дело переходили на бег. Это были “чехи”, продвигающиеся по узкой, чуть заметной в молодой поросли тропе.

“Чехов” пока только трое. Быть может, это “головняк” — головной дозор, а основной отряд идет за ними? Но узнать это мы не успели.
Они вышли прямо на нас. Деваться некуда, будет схватка. Сержант, лежавший метрах в пяти от меня, достал нож, протер потную ладонь о штанину. Вдруг первый чеченец резко остановился, его взгляд упал на пень дерева, за которым притаился сержант. Видимо, что-то заметил. Уловив его движение, сержант приподнялся и, рассчитывая на эффект внезапности поманил рукой маячившего в метрах семи перед ним чеченца. Тот какое-то мгновение стоял не шевелясь, а затем, как ошпаренный, одним прыжком метнулся за дерево. Прямо на стволы засады. Огонь открыли без команды, почти одновременно.

Двое “духов”, опрокинутые пулями в упор, рухнули в траву, третий бросился наутек. Вслед ему полетели сотни пуль.
— Береги патроны! Мы в духовской зоне. Снайпер, ко мне! Дай ствол.
Я взял винтовку и, как учил меня когда-то мой ротный в Афгане, навернул ремень на руку, сложив винтовку и руки в жесткую конструкцию. Прикинул направление бега, прицелился. “Дух” бежал, немного отклоняясь вправо, забыв от страха обо всем, не петляя и не уворачиваясь. Поймал его спину в перекрестье и мягко надавил на курок. Ахнул выстрел, дернулась от отдачи панорама в прицеле. Голова “чеха” лопнула, как спелый помидор, полетели во все стороны кровавые брызги. Тело подлетело вверх и затем грузно шлепнулось в куст ежевики.

— Готов! — услышал я над ухом азартный крик кого-то из своих.
Забрав оружие, документы и амуницию убитых, группа поспешно возвращалась. “Есть результат”, — торжествовали все. Но надо спешно уходить. Война беспечности не прощает. “Чехи” наверняка оправились от шока и идут по нашим следам.
Пленный, нагруженный двумя мешками трофеев, со связанными за спиной руками, бежал босой в середине группы. Разведчик, приставленный к нему, то и дело подталкивал его стволом автомата. “Чех” ослабел, всхлипывал, но останавливаться не рисковал.
В лагерь пришли к вечеру. Красное расплывчатое пламя костра мерцало в темноте, бойцы разогревали ужин. Оставшиеся в лагере расспрашивали о стычке в лесу и о захваченном пленнике. Совсем стемнело.

— Командир, разреши, я о нем “позабочусь”, — подсел ко мне Андрей.
С ним подошли еще несколько солдат, все как-то криво улыбались. Андрей настроил их “кончать” чеча. Бойцы предлагали сразу, Андрей же хотел помучить, оторваться на пленном за увиденных ранее распятых на крестах, обгоревших, со следами ужасных пыток своих сослуживцев, попавших раненными в плен к чеченцам.

И тогда я решил иначе:
— Андрей, он твой. Ты за него отвечаешь, и пока не выйдем к своим, чтоб с его головы волос не упал. Понял?
Андрей изумленно вскинул брови, но приказ командира не обсуждается.
— Понял.
Прошло трое суток, мы по-прежнему выполняли задачу в горах. Совершили еще пару дерзких налетов, захватили девятнадцать единиц стрелкового оружия и множество боеприпасов к нему. С пленным не расставались, таскали всюду его за собой. Народ даже как-то привык к нему. “Чеху” перестали связывать руки, ел он со всеми, и вообще внес какой-то странный колорит в рейд. Он тащил на себе трофеи и боеприпасы, за что его беззлобно прозвали “верблюдом”. Он и сам отзывался на эту кличку. Заискивающе улыбался, был предупредителен и услужлив. В свободные минуты бойцы проводили “агитацию”, объясняя ему наивно, по-солдатски, свое “понятие” войны, ее правды. Но настала пора уходить, был получен приказ вернуться в бригаду.

Надо было решать судьбу пленного. Я не хотел его смерти и обдумывал слова в его защиту перед подчиненными. Так уж заведено, что в разведке каждый имеет право голоса, но приказ командира не обсуждают. Однако хотелось, чтобы судьбу пленника “по-хорошему” решила вся разведрота. Вечером ко мне опять подошел Андрей. Он мял в руках косынку и весь его вид говорил, что он хочет что-то сказать с глазу на глаз.

— Говори.
Андрей вытащил пачку сигарет, ловким щелчком вытолкнул до половины две сигареты.
— Закурим, командир? — предложил он.
Затянулись, сизый дым растаял в сумерках.
— Говори, чего тянешь?
— Я сразу к главному, хорошо? Командир, может, отпустим “чеха”? Что он нам за добро? Пусть дышит.
— Ты о ком? — словно непонимающе спросил я, “додавливая” Андрея на столь милое моему сердцу решение.
— О “чиче”. Пусть нас всю жизнь вспоминает. Да и мужики не против. Свою жизнь он отработал. Скольких “духов” нам сдал. Такие люди нам нужны. Пусть живет.
— Согласен. Отпустите утром.
…Наливался раскаленной дневной белизной восход. В суете сборов, выполняя необходимые распоряжения, подтягивая на себе снаряжение, клацая затворами, солдаты подходили к пленнику. Прощались. Кто сухо-презрительно, кто панибратски хлопал по плечу, кто степенно, спокойно. Чеченец всем улыбался: блестя чернотой зрачков, что-то бормотал на своем языке и слезы катились по покрытому слоем пыли лицу. Он что-то бубнил себе под нос, каждый раз повторяя: “Дишь тыбля”.

Хрипло взревели двигатели боевых машин, лязгнули гусеницы. “Бээмпэшки” тронулись в путь.
— Скорость давай! — крикнул я “меху”. В зелени леса растворилась одинокая фигурка чеченца.
Я лежал на броне, облокотившись спиной на башню. Вспоминал события последних дней и словно впервые осознавал, казалось бы, давно услышанное и известное понятие — “русский характер”. А как еще назвать эту отходчивость, душевную жалость к безоружному противнику, столь свойственную русскому человеку?
Андрей в полудреме откинулся на плечо одного из разведчиков. О чем он думал, что ему грезилось?
На душе у меня было светло, потому что мои солдаты, несмотря на горечь потерь, ужасы войны, способны вот так просто дать свободу пленному, простить врага, проникнуться к нему жалостью, принять как своего…

Рейд заканчивался. Война продолжалась.

Подготовил капитан Владислав ШУРЫГИН


В СПЕЦНАЗЕ У “ГЮРЗЫ” Владислав Шурыгин No: 43(204)

Нудный ледяной осенний дождь то лениво сыпался противной мокрой взвесью, и все вокруг тонуло, растворялось в сырой туманной мгле, то вдруг с порывами ветра начинал с остервенением стегать спины, руки, лица колючими вениками знобящих капель. — Погода из цикла “мечта разведчика”, — бодро подытожил “Гюрза” — наш старинный добрый друг, командир роты специального назначения армейской разведки. “Гюрза” был легендой Чечни. Мы познакомились с ним в те дни, когда войска штурмовали Бамут и его разведка, обойдя дудаевцев с тыла, неожиданно и беспощадно обрушилась на боевиков, решив судьбу доселе неприступной крепости. Там, в Бамуте, и состоялось наше знакомство. Потом “Гюрза” и его люди были первыми, кто в Грозном пробился к координационному центру, окруженному боевиками. За этот подвиг его представили к званию Героя России, да только до сего дня представление то где-то ходит… И вот теперь, после почти полуторагодовалой разлуки, судьба вновь свела нас. Мы приехали писать о войсковых разведчиках, и на вокзале одного их древних русских городов нас встречал собственной персоной “Гюрза”. “Гюрза” — радиопозывной, с которым он ходил по Чечне. В “миру” же он носит красивое русское имя Алексей. Спецназ грузился для выхода в поле на учения. Палатки, дрова, термосы, брезент, боеприпасы, радиостанции. Спецназ, как средневековая дружина, отправляясь в поход, все берет с собой для автономного существования. От кольев для палатки до тушенки, бинтов, ложек, лопат. Поэтому старшина разведроты — личность особая. В голове он должен держать сотни всяких мелочей, ничего не упустить, ничего не забыть. — В такую погоду разведчику “за счастье” работать, — рассказывает “Гюрза”. — Все по норам да по домам сидят. Однажды в такой дождь мы целую толпу “чичей” (чеченцев) “забили”. Они в горах привыкли бродить, как у себя дома, не ждали, что мы туда полезем. Вот в такой ливень мы в лесу на склоне и нашли их лагерь. Они по землянкам забились. Грелись, отъедались. Один часовой под кустом сидел, и то, в брезент закутавшись. Ну мы часового из “глушака” сняли, а потом устроили пышный “мухабат”. Пятнадцать автоматов и два “граника” собрали. Карты “духовские”, документы. Дождь, непогода для разведчика — самое милое дело… Разведгруппы уходили на задание. Одни готовились к засаде, другие к штурму командного пункта противника. Разведчик-спецназовец в поле чем-то сродни серому волку. Все и вся в тылу противника против него. Противодиверсионные группы и заслоны, сигнализация и прочесывания, часовые и наблюдатели. Каждый день, каждый час, каждую минуту на разведчиков идет беспощадная охота. И самые маленькая ошибка в ней будет оплачена жизнью. Своей и товарищей. Но разведчики не жертвы, нет, они сами охотники. На их стороне дожди и снегопады, болота и овраги. Их друзья — темнота, ветер, и холод. Они способны просачиваться сквозь самые плотные кордоны, растворяться бесследно в, казалось бы, пустом поле. Они упрямы и беспощадны. Спецназ не знает жалости, но и сам пощады ни у кого не просит… Вооруженные Силы России переживают сегодня тяжелые времена. После обвальных сокращений, хронических неплатежей армия полупарализована. Боевая учеба сведена на нет отсутствием топлива, боеприпасов, ресурсов, техники. С особенной силой эти проблемы бьют по элите Сухопутных войск — по армейской разведке. После развала Союза Россия лишилась пяти сухопутных и одной морской бригад “спецназа” Главного разведывательного управления. Оставшиеся бригады были тоже бригадами лишь на бумаге — развернутыми только на одну треть. Но именно они — войсковые разведчики, спецназовцы, чаще всего решали исход сражений чеченской войны. Разведка ВДВ спасла армейцев от полного разгрома в новогоднюю ночь 31 декабря 1995 года, сыграла решающую роль в штурме Грозного. Разведка обеспечила удачный штурм Гудермеса и Аргуна, Старого Ачхоя и Ведено. Разведка всегда шла впереди, прокладывая дорогу пехоте… — Ну что, пойдем посмотрим, как засаду подготовили? — предлагает “Гюрза”. Под непрекращающимся дождем мы долго трясемся по рытвинам и ухабам в кузове “урала”. Наконец, машина останавливается. Мы вылезаем. Вокруг поля. Впереди дорога вытягивается через неглубокую ложбинку и уходит в гору. “Гюрза” направляется к ней. Мы за ним. Понятно, что это и есть место засады. Глаза привычно обшаривают кустарник и заросли ковыля в поисках “засадников”. Есть! Вижу одного. В густом кустарнике вижу знакомый, характерный, “сучок” ствола винтовки и отсвет камуфляжа. — Кое-кому лень было хорошенько зарыться, — подначиваю шутливо “Гюрзу”. Шагаю вперед и… из-под каблука слышу тихое и вежливое: “Вы мне сейчас шею сломаете”. Оказывается, я одной своей ногой стою на замаскировавшемся “спецназовце”. Он зарылся в землю между двух болотных кочек. Весь облепленный травой, закамуфлированный краской, он не различим даже с полутора метров. Гюрза улыбается. — С бойцом разберется командир. Это, конечно, недостаток, но из машины на ходу его вряд ли различишь… “Сойдя” с разведчика, я смущенно соглашаюсь. “Гюрза” машет рукой и “урал” трогается с места. Водитель, как и учили, набирает скорость перед опасным участком, и я уже ожидаю взрыва или стрельбы (а как еще остановить эту гору железа), когда “урал” со всего разлета проваливается передними колесами в глубокую колдобину. Водитель инстинктивно бьет по тормозам и тотчас на подножке из-под колес взметаются бесформенные сгустки — спецназовцы. Щелчки бесшумных пистолетов. Распахнуты двери. “Мертвый” водитель мешком выпадает из кабины. С него тотчас сдирают куртку и кепку. Тело оттаскивают в кусты. Того, кто сидел справа, так же торопливо связывают и грубо забрасывают в кузов. Через мгновение машина трогается с места и устремляется через поле к лесу. Ни выстрела, ни взрыва… Мы с Василием растерянно смотрим друг на друга. “Гюрза” улыбается. У леса идет допрос “пленного”. Связанный по рукам и ногам прапорщик, одетый в форму вероятного противника, что-то быстро, взахлеб объясняет на английском командиру группы — высокому, сухому старшему лейтенанту. Закамуфлированный до неузнаваемости, весь в пучках ковыля и веток, он коротко и жестко спрашивает о чем-то “пленного”. Тот опять взахлеб что-то лепечет. Сыпятся цифры, фамилии, звания. — Наша гордость, — кивает “Гюрза”, — молодец мужик. Свободно говорит на английском и французском. “Гордость” сейчас имеет далеко не лучший вид. Весь в грязи, мокрый, связанный, со здоровой шишкой на коротко стриженном затылке. Допрос окончен. Командир отходит. Бойцы подхватывают “пленного” под руки, переворачивают. Один из них коротким движением достает блеснувший пистолет и приставляет его к затылку “языка”. Обывателя, конечно, покоробит эта жестокость. Но нет в ней “антигуманнности” или “презрения к морали”. Это страшная необходимость. Группа находится в глубоком тылу врага. До фронта несколько сотен километров. Тащить “языка” на себе — это значит связать себя по рукам и ногам. Оставить в живых — значит ”засветиться” и немедленно погибнуть… Ведь главное оружие разведчика — скрытность. Самая подготовленная разведгруппа, с самими опытными и отлично вооруженными бойцами все равно бессильна в чистом поле против обычной стрелковой роты. Слишком не равны силы… Окончание допроса на языке “спецов” называется “проконтролировать”… Жестоко? Да. Война жестокая штука. Мой товарищ спросил одного из разведчиков “Гюрзы”: “А что же делать, если кто-то будет ранен? — Легко раненый такой же боец, как и все. А тяжелому оставляют пистолет с одним патроном… — Мужество “спецназовца” — поняв, что ты обуза для товарищей, избавить их от себя, — сказал еще когда-то в Чечне мне один из командиров одной из разведгрупп. Ведь от успеха действий группы зависят жизни не только твоих друзей, но и тысячи, десятки тысяч других. “Спецназ” ГРУ применяется по особо важным объектам. Пусковым установкам ракет, складам ядерных боеприпасов и им подобным. Чаще всего “спецназ” — это билет в одну сторону. Возвращение группы не предусматривается боевыми уставами. После выполнения основной задачи все оставшиеся в живых либо пытаются самостоятельно пробиться к своим, либо стараются создать на территории, занятой противником, партизанский или повстанческий отряд. Если, конечно, есть из кого его создавать… Спецназ не знает пощады и жалости. Но и сам их не просит… “Гюрза” — удивительный и странный человек. Прошедший за эти годы почти все “горячие точки” бывшего Союза. Воевавший в Афганистане, он не ожесточился, не озлобился. Наоборот. Радушный, приветливый, он по-мальчишески влюблен в свою работу. Категорически отказывается от всех повышений и назначений, считая роту своим домом, своей семьей. За полтора года, прошедшие после Чечни, “Гюрза” вытащил к себе в роту больше половины тех, с кем воевал в 166-й мотострелковой бригаде. Кого-то вытащил из глубокой пьянки, кого-то буквально подобрал на улице. Кого-то спас от увольнения. Теперь здесь, в его роте, они — опора и костяк. Поэтому не удивительно, что рота “Гюрзы” — одна из лучших в Сухопутных войсках. Сейчас “спецназовцы” готовятся к открытию памятника погибшим в Чечне. На свои деньги заказали гранитный памятник, своими силами готовится основание под него. День разведчика состоится его открытие. Приедут на него со всех концов России солдаты и офицеры разведки 166-й бригады, прошедшие бок о бок с “Гюрзой” горы и равнины Чечни. Помянут погибших. Обнимутся живые. И это не просто дань памяти павшим или повод для встречи. Это самый главный резерв разведки. Ведь случись вновь беда, полыхни война — и, как сказал “Гюрза”: “Мне роту развернуть по штатам военного времени — два часа. Написать и отправить телеграммы. Все мои через сутки будут в строю. Живые и павшие. Мы же разведка…”

Владислав ШУРЫГИН Василий ПРОХАНОВ (фото)

“Гюрза” Когда необстрелянные контрактники приезжают на войну, они даже не знают, с какой стороны прилетает пуля. Чтобы солдаты не шарахались от выстрелов, командир снаряжает Калашников боевыми патронами и поливает очередями над головами подчиненных. Если штабные узнают о такой оригинальной методике, офицера отдадут под суд. Но в Чечне исповедуют другие правила. Чтобы победить, здесь надо быть отчаянным и беспощадным. Чеченские боевики прозвали эту разведроту бешеной Чтобы их не путали с пехотой, спецназовцы носили черные повязки. В этом был вызов, презрение к смерти, которая охотилась за ними по пятам. Они всегда шли первыми и принимали бой, даже когда численное превосходство было не на их стороне. Могли всемером драться против сорока и выходить из боя победителями. В апреле 96-го под Белгатоем пулеметчик Ромка, стреляя в упор, в полный рост пошел на огневую точку, как Александр Матросов. Его, уже убитого, вытащил из боя Костя Мосалев, которого потом в фильме «Чистилище» под прозвищем Питерский выведет Невзоров. Через двадцать дней, как только затянется рана, Костя сбежит из госпиталя, чтобы успеть ко второй штурмовке Бамута. Бывший милиционер, школьный учитель, могильщик, шахтер. Кого только не было в этой бешеной разведроте. Их, людей разных профессий и возрастов, война свела вместе, как некая азартная игра без конца и начала. Странное дело – они тосковали по дому, но едва заживали раны, их снова тянуло сюда – таскаться по горам, делить с другом банку консервов, последний патрон и собственную жизнь «Гюрза»: «Я их всех помню. По именам и по фамилиям. Пусть они останутся при мне. В какой-то мере это наш общий грех. Но они были лучшие. Я их любил и люблю до сих пор. Даже когда они уходят из этой жизни, их места никто не занимает. Кто-то пришел также стоит рядом, как и они, но как бы их место не занято. Кто-то пришел, так же стоит рядом с тобой, как и они, но, как бы , ты ихнее место не занимаешь…» Алексей Ефентьев был последним командиром бешеной роты. Это он, тот самый легендарный «Гюрза». Совсем не похожий на кинематографический образ «спецназовца» в кевларовых латах, каким вылепил его автор скандального «Чистилища». Этим кадрам – семь лет. Войска группировки только что взяли Бамут, еще не угасла перестрелка, а разведчики остановились, не испытывая особой радости от победы, потому что потеряли Пашку – второго номера пулеметного расчета. Я тут недавно, да вот с хлопчиками хожу, на. За последние 7 дней потрясли народец… Жалко только хлопца потеряли… Тогда, в 95-м, Алексей только принял роту армейской разведки, которая стала смыслом его жизни, его судьбой. Вскоре позывной «Гюрза» знали в Чечне все – и наши, и боевики, назначавшие немалые деньги за его голову. Еще в Афгане его прозвали «Леша - золотое копытце» за то, что там, где он водил свою группу, никогда не было потерь с нашей стороны. О его сверхъестественном чувстве опасности сложили легенды уже в Чечне – на его седьмой по счету войне. Он за секунду мог определить место, куда прилетит мина или снаряд. Мог взять в горы бутылку шампанского, чтобы подарить солдату в день его рождения. Был у меня в роте настоящий мужик – Петрович, он для меня был и отцом, и верным товарищем… Вот он – Петрович на кадрах, отснятых семь лет назад в окрестностях Бамута. Из Смоленска я. Ты как считаешь, мы правильно здесь воюем? -Я считаю, что правильно воюем. А за что? -Что они натворили до этой войны, это им никогда не простится. Поэтому эту мразь давно уже нужно было каленым железом выжигать. А там в Москве упорно кричат демократы , что Чеченцы за свою землю воюют, что они хорошие..? - А этих демократов нужно когда-нибудь сюда привезти , чтобы они посмотрели, что эти боевики здесь творят. Нашего земляка смоленского изуродовали до неузнаваемости, пытали, кожу снимали лоскутами со спины. Как вот их прощать за это? Нет им никакого прощения. Такие – умудренные жизнью мужики составляли костяк его роты. И в каждом он больше всего ценил характер. Настоящий русский характер, о котором когда-то – еще в детстве, прочитал в рассказе Алексея Толстого. Был такой момент, что мы чеченца взяли в плен, боевика, ну сначала хотели… Ну как по военному времени… А прошло несколько дней, сам Андрей, который был наиболее тяжелый по отношению к ним, говорит: «Давай, командир, отпустим его, что он нам зазноба?” Нехай живет – отпустили. Андрюха погиб от руки снайпера в Грозном – попадание в голову. А был учитель, преподавал литературу с русским языком в школе на Брянщине. Немножко тяжело мне вспоминать все это… Но просто их характер, обожженный ветрами войны, всплывает как настоящий русский характер. В тот момент, когда мы отпустили этого боевика – он был молодой 18-летний парень, сначала думал, может и моего сына на таких огненных дорогах пожалеют. Мне в какой-то степени казалось, что я тоже отец этого чеченца. Я был искренне доволен, положив руку на сердце. Я отпустил его и мои бойцы пожелали ему в будущем не воевать. В безоплатном долгу он перед нами. Я был просто потрясен, откровенно радовался, что вот он – настоящий русский характер. Настоящий характер Алексей показал в августе 96-го, когда Грозный был в руках боевиков, зажавших капканом административные здания и гостиницу с журналистами. Тогда «Гюрзе» за сутки беспрерывных боев удалось без потерь деблокировать проход к Координационному центру и вывести оттуда людей. А потом, когда измотанной разведчикам приказали вытащить из засады пехоту, рота понесла свои самые тяжелые потери. Каждый второй был ранен, каждый третий погиб… Тяжело… я даже плакал… я скажу, что БМП, которая у меня была, получила 8 пробоин из гранатомета. Я потерял лучших своих людей. Так получилось… Алексея представили к званию Героя, но власть хотела как можно быстрее забыть о позоре тех дней и представление это так и затерялось в кремлевских кабинетах. Сегодня ему горько вспоминать о том времени. Потому что те, кого пощадила война, оказались не нужны стране. Рота специального назначения, которую он сделал лучшим подразделением спецназа вооруженных сил, была расформирована накануне второй чеченской кампании. Несостоявшийся Герой России теперь разводит кроликов и мечтает накормить ими армию. Все, чем теперь живет Алексей – это дети, семья и любимая работа. «Гюрза» снял погоны, но сохранил веру в то, что его место в строю скоро займут сыновья. Которые по очереди меряют папину форму, звенящую боевыми наградами. «Кем хочешь стать? Как папа – разведчиком. Санька – мужик растет… “

Источник

* * *

Комментарии

Алексей · 2010-09-19 03:52 · #

Ужасно видеть развал армии!.. Нет, на самом деле, просто страшно становится от действий "реформаторов". В прошлом году присутствовал на прощании с боевым знаменем полка, в котором был командиром батареи. Полк прошел две "Чечни". Я видел, как плакали офицеры, прошедшие не одну войну... Сломать просто, а как потом заново создавать? Честь имею!

Помощь по Textile