Русский дух в англо-американской вариации · 9.05.07

Начало начал.

Мало того, что мы не знаем украинский, очень сомневаемся в глубине и обширности своих познаний в английском, французском или немецком языках, но мы не сильны еще и в русском языке, который якобы отлично знаем, который является как бы родным для большинства жителей Харькова — первой столицы нашего государства. Харьков благодаря вузовскому разношерстному величию притягивал молодежь из окрестных городов, сел и хуторов… Но провинциалы, особенно сельские жители, не старались сохранить свой природный язык, начинали «переучиваться» «столицизмам», что привело в наше время к языку довольно убогому, неряшливому, с сильным западным духом, претворяющим «нонсенс» в обычную глупость. Один известный журналист назвал это дело переучиванием с нормального природного языка в «столичный шарм», в «комплекс бедного родственника». Он не зря называет это дело «волапюком» (мировой язык) — от слов английского происхождения: world и speech — мир и речь. Английское происхождение не только определяет стилистику этого «волапюка», но и нормы поведения в чужеродной речи.

Теперь в русском языке не «авось» да «небось» и не какое-то старорусское словцо определяют характеристику речи говорящего по-русски, а коротенький диалог: «Есть проблемы?» — «Да как же им не быть? Денег вечно не хватает, вот и все так называемые проблемы!»

Проблемы встречаются в человеческой жизни часто, одна сменяет другую, а в деловой репутации человека одна «проблема» стоит, возможно, десятков неразрешимых, совесть мучающих требований и стрессов. Есть проблема страха. Слово-аппликация, без какого-либо звучания и значения. А ведь русский человек, обращаясь к слову с единичным уровнем «проблема», должен говорить о том, что и произносить-то больно: о своей «заботе», «кручине», «печали», «горе», «напряженности» и о других неприятных частностях. Значит, не подходит употребление для нас, русских, слова «проблема»? Так отчего мы оному словцу отдаем такое предпочтение? На английский манер какому-то товарищу бросишь: «Есть проблемы?» в ожидании, что товарищ мимоходом скажет: «Нет никаких проблем!»

Вот это я не могу сообразить — запутанное, забитое сообщество с болью людской от внутреннего и внешнего перенапряжения, и нет у него ни злобы, ни желания, ни охоты пуще неволи, ни благородной зависти отправиться в Эдем, где благоухают цветущие вишни… Нет, так-то не бывает!

Еще одно суровое, но звонкое словцо, оно притягивает, манит, но останавливает, как некий тормоз, — огромное слово: «супер!». Знак повышенного внимания определяет восклицательный знак — без него здесь не обойтись, потому что пусто будет. Чуть позже появились другие слова, без которых уже средний горожанин не мыслит своего существования, — «суперкласс», «супершоу», нечто необычного класса, несоизмеримых размеров и параметров, созвучное со словцом «супер». Вспоминается рекламное объявление: «суперкачество по суперцене». Кажется, в этом издающемся рекламой выкрике — проблемы, касающиеся внутренней логики. Мы не очень переживаем, что цена высоковата, не кричим от страха, не цепенеем от ужаса, а соглашаемся: суперкачество — по суперцене…

В литературе раньше попадалось слово «супермен», относящееся к белому человеку с дебелыми мышцами во всей могучей его плоти. Но я не мог и предположить, что все мои маленькие и большие дела со временем обретут название: «супер!». «Суперменство» казалось мне в те далекие годы сказочно-царственным анахронизмом, былинной, нездешней реальностью, что я не мог согласиться со всеми моими малыми и большими делами, что делаю не чудеса, а что-то реальное для своей жизни.

Так получилось: когда слышу — «сникерс Госдумы» и «перекись населения» вместо «спикер Госдумы» или «перепись населения», то так и думаю: не исключена ошибка, но, черт его побери, возможна и не грамматическая оплошность, а искусственно созданная ситуация сродни «проблеме» и «супер».

Незадолго до своей смерти Григорий Цитрипян писал: «На нас обрушился поток терминов, о которых аудитория до того понятия не имела. Специалисты, говорящие на своем птичьем языке, не снисходят до объяснений. Едва поняли, что такое «реституция» и «рэп», как из передачи в передачу начали кочевать: подача кроссом, прет-а-порте, фитнес-индустрия, подиум д’арт, программа стэнд-бай, пред-арт, тайм-брейк, трибл-дадл, поул-позишн, блокбастер, мейнстрим, овертайм, плей-офф, кастинг…

Все эти компьютерно-телевизионные попсовые, рэповские штучки язык, особенно русский, переварит. Сами по себе заимствования не страшны. Все языки постоянно заимствуют друг у друга, таким образом они обогащаются, совершенствуются, без взаимного обогащения базовый статус языка не надломится, а помрет сам — процесс воздержания от иноязычных слов напоминает сам процесс смерти. Отчего замер латинский — язык, на котором писались все манускрипты, без которого не обходилась ни одна научная работа, не говоря уже о конституции. Было бы смешно говорить, что латынь скончалась оттого, что ее писательская стезя иссякла. Не будем говорить, что ее термины напоминают мне «ужасный вкус вчерашней розы» — смак публицистики и критики давно уже пахнет латынью. Но безликой, пресно сделанной, однобокой латынью.

Способность эта не беспредельна: наступает перенасыщение и начинается замещение одного языка другим. Короче, я говорю о вытеснении русского языка англо-американским.

Осознаю, что сгущаю краски, так как прекращают свое существование только языки малых народов… Однако и великий народ под давлением невиданного волапюка корчится и ежится под натиском англоязычных слов в приступах чужеродной стилистики.

Ирландский вариант или что-то посложнее?

Противоречивая загадка языка Льва Толстого очень проста и в то же время мужиковата, так что горем изойдешь, когда читаешь о смерти Андрея Болконского, о мучительной преждевременной гибели Пьера Ростова. Сколько слез пролилось из глаз читательниц в сцене безумных страданий по поводу романа Наташи Ростовой и Анатоля Курагина, и я говорю как читатель, что во мне, в мужчине, страдания тоже были, но не от того, что куда-то занесло Наташу Ростову, а за боль и тоску Андрея Болконского.

Видите, в этом одна лишь суть: великий писатель огромными категориями, которые легли в основу его романа, пытался передать: что есть сознание в его ложном и истинном значении, что есть стыд, что есть лживость, что есть порок… Великому писателю приходилось трудно. В одной голове обитают миллионы страстей и миллионы же мыслей, попробуйте докопаться до этих страстей, изобразить подобие его порывам к чему-то необходимому — и вот уже одна миллионная чужих дум чужого же, по сути, человека становится вашим достоянием. Да, трудна писательская работа — работа ума, образного мышления, причудливого дара, требующего еще богатства языка, стилистических законов.

Не менее трудна, скажем, и работа академика Л. Щербы, придумавшего сказку о некой «глокой куздре», приведшей в порядок собственное стадо, «бокнувшей куздренка» и совершающей немало полезных обществу вещей. Что же такое — эта «глокая куздра»? Существительное с прилагательным, обязательно одушевленное существо, имеющее свое потомство… «Глокая куздра» — это обобщенное название, живое творение, существующее только по правилу синтаксиса.

Нет этого существа — «глокой куздры», нет, в какие словари ни посмотри, хоть в анатомический, хоть в зооветеринарный. Но, с другой стороны, по правилам синтаксиса оно, это существо, действует в силу ума и обстоятельств — черт возьми эту силу синтетических знаков и формул!

Всем известно о потере ирландцами своего языка. Когда они по бездумию или по чьей-то выкладке переменили свою культуру правописания. Культура оказалась скорее английская, нежели ирландская. Некоторое время спустя ирландцы становятся знаменитыми и даже великими английскими писателями. Но писательская культура у них уже не та, и знаменитыми, великими ирландскими творцами они уже быть не могут. Недавно ирландцы спохватились и начали восстанавливать свой легкомысленно потерянный язык, не знаю, что у них получится — в любом случае им не вернуть того богатства, которым они когда-то обладали.

Вот так же и у нас: казалось, «менеджер», «менеджмент» — слова, которые чужды российскому уху, спокойно путешествуют мимо сознания, да и смысл в них мал, помимо иностранного звучания да неожиданного желания заполучить какое-нибудь словцо на «ер» да «мент», ничего в них нет. Это не похоже на наше «управленец» и «управление» — в этом и шик, и мода, в этом же неожиданность — это напоминает мне сообщение о кончине известной ленинградской балерины, о которой телеведущая сказала: «Кончина повергла в шок весь Петербург».

Это же со словом «бизнесмен». Казалось, общество, провозгласившее человека-торгаша главным человеком, идеалом или образцом для подражания, могло бы обойтись отечественной лексикой. Но, исходя из того, что «бизнес» — это, по-русски говоря, «дело», какая красота раскрывается перед отечественной речью: и в осмысленной, идейно подкованной лексике — первопроходец, промышленник, предприниматель, но и в качественно другом измерении — делец, торгаш, деловар, купчина. Юрий Вронский советует читать великого датчанина: «Прочитайте словарь Даля, господа. У кого нет — возьмите у друзей. Просто так листайте — читайте, куда взгляд упадет. И вы увидите, какой разнообразный, богатейший мир — а вместе с ним и язык — мы потеряли».

Словарь Даля обязательно прочтите, слова там мирские и обычные, но в нем свое понимание того, что мир сложен, необычайно сложен. Словарь великого датчанина читайте: русскому — обязательно, украинцу и белорусу — по мере возможности и желанию знать «великий и могучий» язык, иностранцу же — чтобы усвоить меру пресечения, что в быту и потребе знать русскому и то, без чего может он и обойтись, не высовываться со своими «проблемами» и «суперами».

Демографическое положение в отечестве — очень важное обстоятельство, способствующее забвению родной речи.

Раньше были многодетные семьи, были бабушки и дедушки, дяди и тети, были ребятишки в городских дворах и деревнях… И все учились друг у друга.

Многим ли из наших ребят доступно общение с носителями доброй речи? Теперь уже по одному дитю в наших современных семьях, в которых оба родителя выросли в таких же малочисленных семействах своих однолюбивых предков.

Учить же детей живому языку, живым интонациям практически некому, требуется учитель.

Юрий Вронский, сам журналист, пишущий от Бога, считает, что недостаток речевого общения можно возместить, читая по ролям лучшие произведения мировой и отечественной драматургии. И ни в коем случае не специальную халтуру, состряпанную для клубов и драмкружков! Чтобы сделать детей участниками театра, чтобы приучить их к более богатой речевой и духовной жизни.

Вот это еще ближе — сделать из ребят не «участников театра», а поклонников и даже почитателей литературы. Нам давно уже грозит очередная языковая реформа, и у меня нет оснований думать, что она будет похлеще всех остальных. Но самое главное — не реформа, очень уж сильно она язык не испортит ни иностранными заимствованиями, ни новоязом.

Страшнее, что язык съеживается под давлением наносного, которое вытаптывает родной язык, а оно — лишь орудие страшного процесса. «Почитайте словарь Даля, господа, — пишет Юрий Вронский. — И поймете, что я имею в виду».

Оригинал

* * *

Комментарии

Ариец · 2007-05-09 02:38 · #
С начинанием и в добрый путь ;)
s-s · 2007-05-09 02:41 · #
а где абзацы? плохо читается :(
Ариец · 2007-05-09 02:43 · #
>а где абзацы? плохо читается :( не серчайте пока, VildUlv пока разбирается
Ариец · 2007-05-09 03:17 · #
о, годится!
s-s · 2007-05-09 12:35 · #
совсем другое дело :)
Помощь по Textile